Зачем человек заговорил и почему обезьяна — нет?

И ведь они понимают друг друга. А что для животных речь?

Бактерии, например, общаются с помощью химических веществ — это называется «чувство кворума». Когда концентрация сигнала достигает порога, вся колония одновременно меняет поведение: начинает светиться или вырабатывать токсины. Никакого интеллекта для этого не требуется.

У насекомых коммуникация достигает впечатляющей сложности. Пчелы с помощью знаменитого танца (смесь вибрации, запаха и движения) передают сородичам точное направление и расстояние до источника нектара. Это очень сложная информация — но пчела не может передать ничего другого и не ждет ответа.

Птицы часто используют визуальные сигналы (вспомните павлиний хвост), а также звуковые. Чайка, увидев еду, издает непроизвольный крик, на который слетаются другие — она не может промолчать, даже если хочет съесть все сама. Это больше похоже на эмоциональную реакцию, чем на осознанное сообщение.

А вот собака, приглашая другую к игре, принимает определенную позу — «игровой поклон». Это уже произвольный сигнал о намерениях («я дружелюбна, хочу играть»), и здесь важен ответ партнера.

Чем человеческая речь отличается от всех этих способов коммуникации? Исследователи выделяют три ключевых признака:

По отдельности эти признаки встречаются и у животных. У пчел в танцах есть смещенность. Самки светлячков-фотурисов могут обманывать, подавая сигналы самцов другого вида (приманят и съедят). Зачатки открытости находят у мартышек и даже у японских синиц. Но речью считается именно весь комплект — и это требует серьезного интеллекта.

Этот вопрос волновал еще Дарвина. Он считал, что дело в мозге. Но потом популярность получила другая гипотеза: голосовой аппарат приматов просто не приспособлен для человеческих звуков. Эта версия стала «учебниковым фактом» после знаменитой статьи 1969 года.

Однако в 2016 году исследователи из Венского университета и Принстона под руководством Уильяма Фитча поставили эту гипотезу под сомнение. Они с помощью рентгеновской видеосъемки изучили голосовой тракт макак в движении — во время еды, зевоты и издавания звуков. Оказалось, что анатомически голосовой аппарат обезьян вполне годится для речи: он может производить все необходимые гласные звуки — примерно пять различных гласных, как в большинстве человеческих языков. Компьютерное моделирование даже «произнесло» через макачий голосовой тракт фразу «Will you marry me?» — звук был скрипучим, но слова разборчивыми.

Проблема не в анатомии, а в нейробиологии. У нечеловеческих приматов практически отсутствуют прямые нисходящие моторные пути от коры мозга к ядрам блуждающего нерва, управляющим гортанью. Звуки обезьян контролируются лимбической системой (отвечает за эмоции) и являются по большей части непроизвольной реакцией. У человека же есть уникальный прямой контроль над гортанью со стороны коры. Как резюмировали авторы исследования: «У макак есть голосовой аппарат, готовый к речи, но нет готового к речи мозга, чтобы им управлять».

При этом шимпанзе и гориллы в лабораторных условиях успешно осваивают язык жестов — могут врать, говорить об отсутствующих предметах и даже создавать новые понятия, комбинируя известные слова. В дикой природе они используют десятки жестов, ждут реакции и повторяют жест, если их не поняли. Но в обучении речи шимпанзе теряет интерес. Так почему же обезьяны такие двоечники, не желающие учиться? А ведь они совсем не глупы, раз могут решать человеческие задачи не хуже трехлетнего ребенка.

Понятно, что у нас нет машины времени и возможности спросить у того волосатого первого, указавшего на камень со звуком «э», зачем он это сделал. Но есть любопытные гипотезы.

Согласно этой теории, язык эволюционировал из системы ручных жестов и только позже перешел в вокальную форму. Профессор Оклендского университета Майкл Корбаллис — один из главных сторонников этой идеи. Он отмечает, что жестовые языки устроены не менее сложно, чем звуковые, и обладают столь же глубокой грамматикой. К тому же у современных человекообразных обезьян жесты гораздо лучше контролируются произвольно, чем вокализации. Речь могла перейти в звуковую форму, когда руки оказались заняты — или когда понадобилось общаться в темноте.

И тут Дарвин. Он предположил, что до появления слов у наших предков была «музыкальная праречь» — система мелодий и ритмов для эмоциональной связи. Представьте мать, напевающую младенцу: есть ритм, интонация, эмоции — но нет слов. Современные исследования подтверждают, что просодия (ударения, интонация, ритм) могла быть тем самым «протоязыком», из которого позже развились и музыка, и речь.

Согласно этой гипотезе, мы начали говорить, чтобы... массажировать друг друга словами. Британский антрополог Робин Данбар предложил эту гипотезу на основе своей знаменитой «гипотезы социального мозга»: у приматов размер социальной группы коррелирует с размером мозга. Для обезьян груминг (уход за шерстью) — главный способ устанавливать и поддерживать отношения. Но по мере роста групп физический груминг стал слишком затратным по времени. Данбар предположил, что речь развилась как «виртуальный груминг» — способ поддерживать социальные связи сразу с несколькими индивидами одновременно. Смех и пение, по его мнению, были промежуточными этапами, которые подготовили почву для речи.

Другие ученые делают ставку на развитие разделяемой интенциональности — уникальной человеческой способности не просто передавать информацию, а совместно направлять внимание на объект и делиться внутренним состоянием. Когда ребенок указывает пальцем на самолет, он не просит его дать. Он говорит: «Смотри, как здорово, что мы оба это видим!». Ни одно животное не делает этого спонтанно. Без этого желания «быть на одной волне» сложная кооперация и синтаксис просто не имеют эволюционного смысла.

Что ж, мы говорим, и, кажется, нам это реально нравится.