Как Туполев переспорил Берию: удивительная история бомбардировщика Ту-2

Сразу после ареста и помещения в Бутырскую тюрьму, как рассказывал А. Н. Туполев позднее соратникам, в его уме созрела идея самолета-пикировщика — ответ немецкому Ju 87. По его замыслу, самолет должен был нести небольшое число бомб самого крупного калибра, а скоростью превосходить истребители того времени. На чертежных досках, положенных на колченогие столы, его сотрудники работали с утра до ночи, создавая чертежи самолета, несмотря на только что перенесенные допросы и пытки и атмосферу, как описывал Кербер, «железнодорожного вокзала во время стихийного переселения».

Поначалу названный АНТ-58, оформившийся самолет получил экипаж из трех человек. В носу стояла батарея из четырех пулеметов ШКАС и двух пушек ШВАК. В центроплане был длинный бомбовый люк для трехтонной бомбы со скошенным передним краем для выхода бомб при почти отвесном пикировании. За бомбоотсеком сидели штурман и стрелок с двумя пулеметами — сверху и снизу. Машина была предельно узкой: миндалевидный по сечению фюзеляж в верхней части буквально облекал плечи летчика, а в нижней — бомбу. Расчет самого Туполева показывал, что с двумя двигателями по 750–800 л. с. было возможно получить скорость порядка 600–630 км/ч.

Изредка появлялись чины НКВД, осматривали эскизы и удалялись, не проронив ни слова.

Затем Туполева без предупреждения, ночью увезли в Москву. Через сутки он вернулся злой, сообщил, что через три дня будет доклад о самолете. С чертежами увезли его и еще двух конструкторов — Егера и Френкеля. Они попали на доклад к Берии. Выслушав Туполева, глава НКВД сказал: «Ваши предложения я рассказал товарищу Сталину. Он согласился с моим мнением, что нам сейчас нужен не такой самолет, а высотный дальний четырехмоторный пикирующий бомбардировщик, назовем его ПБ-4. Мы не собираемся наносить булавочные уколы, — он ткнул пальцем в чертеж АНТ-58, — нет, мы будем громить зверя в его берлоге». И постановил: через месяц подготовить предложения.

Туполев вернулся в «шарагу» окончательно вышедшим из себя, считая затею Берии несостоятельной. Высотный бомбардировщик означал герметичную кабину со стесненным обзором и невозможностью поставить надежное оборонительное вооружение (дистанционно управляемого оружия в СССР тогда не было). Четыре мотора и большая дальность — это габариты и неповоротливость. Такой самолет был бы отличной целью для зенитчиков и плохим пикировщиком, еще и дорогим в крупносерийном производстве. Конструкторы были уверены, что единственный смысл этого странного задания — переплюнуть немцев и американцев с их одномоторными машинами, создав «царь-пикировщик».

Вернувшись в КБ, Туполев собрал инженеров. Он опасался, что Берия успел убедить Сталина, и тому будет эмоционально трудно отказаться от идеи ПБ-4. Чтобы он поменял решение, нужна была сильная аргументация, включающая технические параметры — общий вид машины, весовой расчет. Вождь народов если и не был инженером, то в технических вопросах имел трезвое мнение и мог согласиться, считал главный конструктор.

В докладной записке они заявили:

Прошел месяц, и Туполева отвезли на Лубянку одного. Не было его три дня, которые коллектив провел в страхе за него. Вернувшись, он рассказал, что его доклад рассердил Берию и тот сказал, что «они со Сталиным разберутся». Сутки Туполев томился в одиночной камере, не находя себе места, затем его снова вызвали к Берии. «Так вот, мы с товарищем Сталиным еще раз ознакомились с материалами», — сказал он. Вождь принял решение: сейчас и срочно делать двухмоторный. Как только работа над ним завершится, конструкторы должны приступить к ПБ-4.

Это была победа. Словно для самоутверждения, начальник НКВД накинул к расчетным характеристикам «от себя»: скорость не 600, а 700 км/ч, дальность не 2000 км, а 3000, нагрузка не три тонны, а четыре. И отпустил «гражданина Туполева».

Уже после того, как конструкторы вернулись из тюрьмы, Туполев рассказывал соратникам, что считал победу единственным шансом на спасение для всего КБ. Если бы они согласились делать ПБ-4, военные забраковали бы самолет, а Берия квалифицировал бы этот провал как вредительство, чтобы оправдаться самому, считал он.

«Чудовищное напряжение сменилось чувством облегчения, душевной свободы, мир показался опять розовым. Люди вздохнули, в глазах появилась жизнь, появились интересы», — завершает Леонид Кербер свои воспоминания об этом эпизоде.